Первое - и последнее - стихотворение с автоэпиграфом, от которого я бы с радостью отказался (но не могу) (Дмитрий Воденников)

Вот такие

пришли - продувные - дни,

вот такой - синячок - подкожный,

так что ты не стесняйся,

давай, рискни.

Это раньше со мною -

нельзя, ни - ни.

А теперь со мной - можно, можно.

Средь мародёров, трусов и стыда,

среди осин, уже пропахших местью, -

я буду жить (и проживу) всегда -

образчиком позора и бесчестья,

защитником свободы и добра.

Но - в мельтешенье лиц, имён и зим,

но - в сём дрожанье - из листвы и света:

что будем делать -

с одиночеством моим?

что - с одиночеством своим - я -буду

делать?

Всё обостряется - в период катастроф,
и вот теперь - средь клеветы и трусов:
будь, будь готов - да я всегда готов -
к твоим, о Господи, ударам и укусам.

Но - в трепыханье света и ещё
каких - то листьев -
быстрых, жёлтых, белых -
мне холодно (как никогда ещё),
и с этим - ничего - нельзя поделать.

маленький принц, представляешь.. (стефания данилова)

маленький принц, представляешь, лисицы курят.

и я по тебе курю, хоть просил ты бросить.
курю чёрный чай от марки "принцесса нури"
и у меня на глазах расцветает Осень.

помнится, с розой были вы неразлучны,
только она исколола тебя шипами,
и ты обещал мне бросить её при случае,
оставив лоскут плаща своего на память.

я ждал тебя месяц, я ждал тебя все двенадцать,
я ждал тебя годы и выть научился по-волчьи.
вот и сейчас: я выхожу на насыпь
и вою, желая увидеть тебя воочию.

роза твоя - блондинистая девчонка,
и вовсе она не роза, а жёлтый кактус...
ты не смотри, что она из себя "ничо так",
любит она в тебе разве что твой VIP-статус.

маленький принц, а ты ведь нехило вырос,
оброс вещами, а я обрастаю снами..
а если случится у вас там ядерный выброс,
я ничего на планете своей не узнаю -
у вас то война, то мир, как у Льва Толстого.
ты, верно, сидишь в кожей обитом кресле?
а мы бы с тобой - по галактике автостопом..
мы бы с тобой такое мутили, если б!..

меня тут прозвали "упоротою лисицей"
и фоткают, причём в ракурсе идиотском.
всё потому, что мне не остановиться
курить по тебе всё, что под руку попадётся.

маленький принц, тебе уже триста восемь,
и ты до сих пор не смотался из драной рашки,
а я тебя жду - там, где теплеет Осень,
дымом на небе
рисуя
тебе
барашков

полюбить тебя заново осенью.. (*без авторства*)

полюбить тебя заново осенью - это раз.

в октябре всегда тянет на прошлое изнутри.

это два - перекинуться парой обычных фраз.

провести с тобой ночь и оставить записку - три.

а четыре - сходить послушать как ты поёшь

в опустевшем подпольном баре и всё понять.

я ползу по обмякшим улицам, ты - идёшь.

вспоминать, как нам было весело - это пять.

шесть и семь - каждый раз в метро на Кузнецком мосту

задыхаться от злости, съеживаясь в клубок,
видя эту картину. да, ту самую. ту,
где мы за руки. вместе. в жизни тогда был прок.

это восемь - любить октябрь и жить лишь им.

это девять - его ненавидеть. я всё. я пас.

это десять - метаться в прошлом, как у руин.

полюбить тебя заново осенью - это раз.

Путешествия с тётушкой (Грэм Грин)

- А вот вас, тётя Августа, неуязвимой нельзя назвать.
- Поэтому мне и нужен неуязвимый мужчина. Если оба уязвимы - представляешь, в какой кошмар превратится жизнь: оба страдают, оба боятся говорить, боятся шагу ступить, боятся причинить боль. Жизнь переносима, когда страдает только один. Нетрудно привыкнуть к собственным страданиям, но невозможно выносить страдания другого. Мистеру Висконти я не боюсь причинить боль. Я не сумела б, если бы даже очень постаралась. [..]
- А если он заставит страдать вас?
- Так ведь это же ненадолго, Генри.

Невыносимая лёгкость бытия (Милан Кундера)

Идея вечного возвращения загадочна, и Ницше поверг ею в замешательство прочих философов: представить только, что когда-нибудь повторится все пережитое нами и что само повторение станет повторяться до бесконечности! Что хочет поведать нам этот безумный миф?

Миф вечного возвращения per negationem говорит, что жизнь, которая исчезает однажды и навсегда, жизнь, которая не повторяется, подобна тени, она без веса, она мертва наперед и как бы ни была она страшна, прекрасна или возвышенна, этот ужас, возвышенность или красота ровно ничего не значат. Мы должны воспринимать ее не иначе, как, скажем, войну между двумя африканскими государствами в четырнадцатом столетии, ничего не изменившую в облике мира, невзирая на то, что в ней погибло в несказанных мучениях триста тысяч чернокожих.

Изменится ли что-то в войне двух африканских государств в четырнадцатом столетии, повторяйся она бессчетное число раз в вечном возвращении?

Несомненно, изменится: война превратится в вознесшийся на века монолит, и ее нелепость станет непоправимой.

Если бы Французской революции суждено было вечно повторяться, французская историография куда меньше гордилась бы Робеспьером. Но поскольку она повествует о том, что не возвращается, кровавые годы претворились в простые слова, теории, дискуссии и, став легче пуха, уже не вселяют ужаса. Есть бесконечная разница между Робеспьером, лишь однажды объявившимся в истории, и Робеспьером, который вечно возвращался бы рубить французам головы.

Итак, можно сказать: идея вечного возвращения означает определенную перспективу, из ее дали вещи предстают в ином, неведомом нам свете; предстают без облегчающего обстоятельства своей быстротечности. Это облегчающее обстоятельство и мешает нам вынести какой-либо приговор. Как можно осудить то, что канет в Лету? Зори гибели озаряют очарованием ностальгии все кругом; даже гильотину.

Недавно я поймал себя на необъяснимом ощущении: листая книгу о Гитлере, я растрогался при виде некоторых фотографий, они напомнили мне годы моего детства; я прожил его в войну; многие мои родственники погибли в гитлеровских концлагерях; но что была их смерть по сравнению с тем, что фотография Гитлера напомнила мне об ушедшем времени моей жизни, о времени, которое не повторится?

Это примирение с Гитлером вскрывает глубокую нравственную извращенность мира, по сути своей основанного на несуществовании возвращения, ибо в этом мире все наперед прощено и, стало быть, все цинично дозволено.

[...]

Вечер чёрные брови насопил... (Сергей Есенин)

Вечер черные брови насопил.

Чьи-то кони стоят у двора.
Не вчера ли я молодость пропил?
Разлюбил ли тебя не вчера?

Не храпи, запоздалая тройка!
Наша жизнь пронеслась без следа.
Может, завтра больничная койка
Упокоит меня навсегда.

Может, завтра совсем по-другому
Я уйду, исцеленный навек,
Слушать песни дождей и черемух,
Чем здоровый живет человек.

Позабуду я мрачные силы,
Что терзали меня, губя.
Облик ласковый! Облик милый!
Лишь одну не забуду тебя.

Пусть я буду любить другую,
Но и с нею, с любимой, с другой,
Расскажу про тебя, дорогую,
Что когда-то я звал дорогой.

Расскажу, как текла былая
Наша жизнь, что былой не была...
Голова ль ты моя удалая,
До чего ж ты меня довела?

Сероглазый король (Анна Ахматова)

Слава тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король.

Вечер осенний был душен и ал,
Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

"Знаешь, с охоты его принесли,
Тело у старого дуба нашли.

Жаль королеву. Такой молодой!..
За ночь одну она стала седой".

Трубку свою на камине нашел
И на работу ночную ушел.

Дочку мою я сейчас разбужу,
В серые глазки ее погляжу.

А за окном шелестят тополя:
"Нет на земле твоего короля..."

Всё живое особой метой... (Сергей Есенин)

Все живое особой метой
Отмечается с ранних пор.

Если не был бы я поэтом,

То, наверно, был мошенник и вор.

Худощавый и низкорослый,

Средь мальчишек всегда герой,

Часто, часто с разбитым носом

Приходил я к себе домой.

И навстречу испуганной маме

Я цедил сквозь кровавый рот:

«Ничего! Я споткнулся о камень,

Это к завтраму все заживет».

И теперь вот, когда простыла

Этих дней кипятковая вязь,

Беспокойная, дерзкая сила

На поэмы мои пролилась.

Золотая, словесная груда,

И над каждой строкой без конца

Отражается прежняя удаль

Забияки и сорванца.

Как тогда, я отважный и гордый,

Только новью мой брызжет шаг...

Если раньше мне били в морду,

То теперь вся в крови душа.

И уже говорю я не маме,

А в чужой и хохочущий сброд:

«Ничего! Я споткнулся о камень,

Это к завтраму все заживет».

Исповедь самоубийцы (Сергей Есенин)

Простись со мною, мать моя,
Я умираю, гибну я!
Больную скорбь в груди храня,
Ты не оплакивай меня.
Не мог я жить среди людей,
Холодный яд в душе моей.
И то, чем жил и что любил,
Я сам безумно отравил.
Своею гордою душой
Прошел я счастье стороной.
Я видел пролитую кровь
И проклял веру и любовь.
Я выпил кубок свой до дна,
Душа отравою полна.
И вот я гасну в тишине,
Но пред кончиной легче мне.
Я стер с чела печать земли,
Я выше трепетных в пыли.
И пусть живут рабы страстей —
Противна страсть душе моей.

Безумный мир, кошмарный сон,
А жизнь есть песня похорон.
И вот я кончил жизнь мою,
Последний гимн себе пою.
А ты с тревогою больной
Не плачь напрасно

                         надо мной.

Похоронят, зароют глубоко... (Александр Блок)

Похоронят, зароют глубоко,
Бедный холмик травой порастет,
И услышим: далёко, высоко
На земле где-то дождик идет.

Ни о чем уж мы больше не спросим,
Пробудясь от ленивого сна.
Знаем: если не громко — там осень,
Если бурно — там, значит, весна.

Хорошо, что в дремотные звуки
Не вступают восторг и тоска,
Что от муки любви и разлуки
Упасла гробовая доска.

Торопиться не надо, уютно;
Здесь, пожалуй, надумаем мы,
Что под жизнью беспутной и путной
Разумели людские умы.

Было душно... (Анна Ахматова)

Было душно от жгучего света,
А взгляды его — как лучи.
Я только вздрогнула: этот
Может меня приручить.
Наклонился — он что-то скажет...
От лица отхлынула кровь.
Пусть камнем надгробным ляжет
На жизни моей любовь.

Не любишь, не хочешь смотреть?
О, как ты красив, проклятый!
И я не могу взлететь,
А с детства была крылатой.
Мне очи застил туман,
Сливаются вещи и лица,
И только красный тюльпан,
Тюльпан у тебя в петлице.

Как велит простая учтивость,
Подошел ко мне, улыбнулся,
Полуласково, полулениво
Поцелуем руки коснулся —
И загадочных, древних ликов
На меня поглядели очи...

Десять лет замираний и криков,
Все мои бессонные ночи
Я вложила в тихое слово
И сказала его — напрасно.
Отошел ты, и стало снова
На душе и пусто и ясно.

Портрет мужчины (Николай Гумилёв)

Картина в Лувре работы неизвестного

Его глаза — подземные озера,

Покинутые, царские чертоги,

Отмечен знаком высшего позора,

Он никогда не говорит о боге.

Его уста — пурпуровая рана

От лезвия, пропитанного ядом,

Печальные, сомкнувшиеся рано,

Они зовут к непознанным усладам.

И руки, бледный мрамор полнолуний,

В них ужасы неснятого проклятья,

Они ласкали девушек-колдуний

И ведали кровавые распятья.

Ему в веках достался странный жребий

Служить мечтой убийцы и поэта,

Быть может, как родился он, на небе

Кровавая растаяла комета.

В его душе столетия обиды,

В его душе печали без названья,

За все сады Мадонны и Киприды

Не променяет он воспоминанья.

Он злобен, но не злобой святотатца,

И нежен цвет его атласной кожи,

Он может улыбаться и смеяться,

Но плакать... плакать больше он не может.

Вчера ещё... (Марина Цветаева)

Вчера ещё в глаза глядел,
А нынче - всё косится в сторону!
Вчера еще до птиц сидел,-
Всё жаворонки нынче - вороны!

Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О, вопль женщин всех времен:
"Мой милый, что тебе я сделала?!"

И слезы ей - вода, и кровь -
Вода,- в крови, в слезах умылася!
Не мать, а мачеха - Любовь:
Не ждите ни суда, ни милости.

Увозят милых корабли,
Уводит их дорога белая...
И стон стоит вдоль всей земли:
"Мой милый, что тебе я сделала?"

Вчера еще - в ногах лежал!
Равнял с Китайскою державою!
Враз обе рученьки разжал,-
Жизнь выпала - копейкой ржавою!

Детоубийцей на суду
Стою - немилая, несмелая.
Я и в аду тебе скажу:
"Мой милый, что тебе я сделала?"

Спрошу я стул, спрошу кровать:
"За что, за что терплю и бедствую?"
"Отцеловал - колесовать:
Другую целовать",- ответствуют.

Жить приучил в самом огне,
Сам бросил - в степь заледенелую!
Вот что ты, милый, сделал мне!
Мой милый, что тебе - я сделала?

Всё ведаю - не прекословь!
Вновь зрячая - уж не любовница!
Где отступается Любовь,
Там подступает Смерть-садовница.

Самo - что дерево трясти! -
В срок яблоко спадает спелое...
- За всё, за всё меня прости,
Мой милый,- что тебе я сделала!